<< Предыдушая Следующая >>

Развитие и современное состояние сравнительной политологии


Вторая половина 60-х гг. — это, по общему признанию, не луч ший период в развитии США и Западной Европы. «Лидер западно-го мира» глубоко увяз в бесперспективной вьетнамской войне, при чем к антивоенному движению в США добавился политический протест чернокожих американцев, выступавших за свои гражданс кие права. Западноевропейские страны в 1968 г. стали свидетелями массовых молодежных волнений, достигших пика во время «майс кой революции» в Париже. В «третьем мире» все шире распростра нялись революционные движения и все чаще приходили к власти политики, отвергавшие западную модель развития. Игнорировать эти тревожные симптомы не могли себе позволить ни политики, ни ученые. Сравнительная политология оказалась особенно чувстви тельной к происшедшим в общественном сознании сдвигам. Под огонь критики попали ее теоретические основания: структурный функционализм и теории модернизации.
Наиболее сильный тезис критиков структурного функционализ ма состоял в том, что процессы изменения и развития сводятся либо к возвращению данной системы в прежнее состояние, либо к уста новлению нового равновесия, а главное внимание сосредоточива ется на проблеме стабильности, выживания системы. Рассматривая такой подход как проявление чисто идеологической, консерватив- ной ориентации, критики заявляли о неспособности структурного функционализма дать описание и анализ конфликта. Поскольку же конфликт составляет сердцевину политики, структурно-функциона- листские модели объявлялись совершенно неадекватными предме ту исследования. Ясно, что такого рода критика исходила в основ ном от молодых, радикально настроенных политологов, многие из которых испытали на себе влияние наблюдавшегося в конце 60-х гг. «марксистского ренессанса». Однако не оставались в стороне от это го поветрия и представители старшего поколения, по мнению кото рых претензии структурного функционализма на большую науч ность по сравнению с институциональным подходом оказались несостоятельными, а главным результатом импорта терминологии из теоретического естествознания стало превращение языка поли тологии в малопонятный даже для «посвященных» жаргон.
Еще более суровой критике подвергались теории модернизации. В качестве главных недостатков этих теорий отмечали их евроцент- ризм (т. е. неявный подход к европейско-американской цивилиза ции как к реализовавшей единственно правильный, самый прогрес сивный вариант развития) и связанный с ним телеологизм — представление об общественном прогрессе как о движении к зара нее заданной цели, каковой в данном случае и оказывалась амери канизированная «современность». С критикой теорий модерниза ции связано и возникновение альтернативной теории «зависимости» (йерепйепсу гЬеогу). С точки зрения этой теории, один из ведущих представителей которой — Фердинандо Энрике Кардозо (в даль-нейшем был избран президентом Бразилии — достаточно редкий случай, когда видный политолог становится и удачливым полити ком), взаимодействие развитого «Севера» и развивающегося «Юга» вовсе не способствует крупномасштабной модернизации последнего. Проникая в «третий мир», транснациональные корпорации созда ют там лишь отдельные модернизированные секторы экономики и социальные слои. В остальном общество остается традиционным. И хуже того, «модернизированный» сектор оказывается тем сред ством, с помощью которого «Север» консервирует наиболее арха ичные экономические уклады и сдерживает развитие страны в це лом, облегчая тем самым условия ее эксплуатации. В политическом плане, охарактеризованная таким образом «зависимость» имеет сво им следствием не демократизацию, а установление крайне реакци-
онных политических режимов. Данный вывод вполне согласовы вался с латиноамериканской политической практикой 60—70-х гг. В дальнейшем, впрочем, выяснилось, что многие выводы теории «за висимости» были преувеличенными.
По прошествии более чем тридцати лет можно констатировать, что далеко не все в этой критике оказалось справедливым и выдер жало испытание временем. Действительно, структурный функцио нализм делает особый акцент на устойчивости политических сис тем. Однако внимание к социальным изменениям ему вовсе не чуждо. Более того, как отмечает Гарри Экстейн, именно в рамках струк турного функционализма становится возможным изучение «стреми тельных, катастрофических переходов» от одного устойчивого со циального состояния к другому. Невозможно отрицать, что теории модернизации понимали процесс развития стран «третьего мира» несколько однолинейно. Но упрека в этом не избежала и теория «за висимости», которая столь же однозначно предписывала Латинс кой Америке участь отсталой вотчины диктаторов-«горилл». Если же принять за критерий истины практику, то надо заметить, что в большинстве латиноамериканских стран в 80-х гг. имел место пере ход от авторитаризма к демократии — в полном соответствии с про гнозами теорий модернизации.
Однако в конце 60-х гг. критика господствовавших ранее теоре тических оснований ввергла сравнительную политологию в состоя ние глубокого кризиса, который продлился около полутора десят ков лет. В течение всего этого периода чуть ли не ежегодно публиковались работы, авторы которых претендовали на создание новой «большой теории», способной устранить все трудности. Рас сматривать эти теории в деталях нет ни необходимости, ни возмож ности. Наиболее серьезными, по мнению Говарда Виарды, среди них были: подход «государство — общество» (зШе — зоаеАу арргосЬ), «корпоративистский подход», «новая политическая экономия», по литико-культурный подход. Следует подчеркнуть, что каждая из этих теоретических моделей, организуя вокруг себя тот или иной объем эмпирических исследований, принесла определенные научные результаты, а некоторые из них процветают и по сей день. В этом отношении период кризиса вовсе не был бесплодным. Не прошли бесследно и теоретические дебаты конца 60—70-х гг. В частности, критика структурного функционализма заставила многих компара- тивистов сосредоточиться на разработке теоретических оснований, методологии и на технических аспектах применения самого сравни тельного метода, чему на этапе «движения за сравнительную поли-тологию» — как это ни парадоксально — уделялось весьма мало внимания. Кризис теорий модернизации привел к тому, что дисцип лина «переоткрыла» для себя Западную Европу. И наконец, именно в 70-х гг. на первый план выдвинулись две взаимосвязанные теории, являющиеся ныне бесспорными лидерами (хотя и не монополистами) в области методологии сравнительных политических исследований: теория рационального выбора и неоинституционализм.
Как и «большие теории» предыдущего поколения, теория рацио нального выбора (модификации которой могут называться по-раз ному: теория общественного выбора, модели рационального актора, экономический подход к политике) пришла в политологию извне — из экономической науки и социологии, где она зародилась в начале 50-х гг. В 1957 г. вышла в свет считающаяся ныне классической ра бота Энтони Даунса «Экономическая теория демократии», положив шая начало экспансии теории рационального выбора в область по литических наук. Однако в течение довольно длительного времени она оставалась достоянием политической теории, американской национальной политики и теории международных отношений. Путь теории рационального выбора в компаративистику был тернистым. И это не удивительно: слишком уж глубоки были различия между нею и господствовавшими в сравнительной политологии представ лениями. Структурный функционализм претендовал на наличие це лостного, теоретически последовательного видения политической системы. Система довлела над собственными элементами, а посколь ку за ними признавалась способность к автономным действиям — она эти действия и определяла. Поэтому главная задача исследова теля — понять логику развития целого. Конечно, эта задача сложна. Но если она выполнена, то логика действий отдельных элементов системы становится самоочевидной.
Напротив, теория рационального выбора в принципе не содер жит в себе никакого сложного и развернутого видения социаль ной системы. В своих базовых посылках это очень простая теория. Все внимание она фокусирует на отдельном участнике социальной деятельности, который так и называется — ас1ог (деятель). В оте чественной терминологической традиции этому термину больше
всего (хотя и не полностью) соответствует понятие «субъект»; сло во-калька «актор», с ударением на первый слог, тоже прижилось в русскоязычной литературе, хотя оно и звучит довольно нелепо. Некоторые ученые предлагают еще говорить «актер», но театраль ные ассоциации здесь не вполне уместны. Как бы то ни было, ак тором, или субъектом, может быть как индивид, так и группа. Его действиям приписываются две основные характеристики: они эго истичны и рациональны. Первое означает, что любым своим дей ствием субъект стремится увеличить (максимизировать) собствен ную выгоду, второе — что при этом он заботится об уменьшении (минимизации) усилий, затрачиваемых на достижение цели. Субъекты отнюдь не всезнающи: на самом деле в некоторых слу чаях затраты усилий на получение информации о самом коротком пути к результату перекрывают ценность самого результата. Не располагая всей полнотой информации, они, конечно, способны ошибаться. Таким образом, вслед за крупнейшими современными представителями теории рационального выбора Уильямом Райке- ром и Питером Ордешуком мы можем сформулировать ее основ ной постулат следующим образом: субъект использует наиболее полную информацию, доступную в данный момент ценой прием лемых затрат, чтобы достичь собственных целей — каковы бы они ни были — ценой наименьших затрат (как видим, эту теорию вовсе не зря называют «экономическим подходом»).
Представленные в таком виде, «основоположения» теории раци онального выбора выглядят вполне тривиальными. В европейской (континентальной) социологии существует целый класс теорий — от некоторых версий марксизма до фрейдизма, которые не признают человеческое поведение ни эгоистичным, ни рациональным. Однако не умудренный в теоретических хитросплетениях человек склонен смотреть на собственные действия в полном согласии с теорией раци онального выбора. Так есть ли смысл приписывать какую-то теоре тическую ценность констатациям очевидных, с точки зрения здраво го смысла, фактов? Дело в том, что эти констатации — лишь первый шаг теории рационального выбора. Бесспорно, она была бы триви альной, находись в ее фокусе активность отдельного субъекта. Но в действительности ее интересует взаимодействие, которое, собствен но, и рассматривается как единственная заслуживающая анализа ре альность. Взаимодействуя между собой, субъекты — даже если они действуют абсолютно рационально и эгоистично — могут оказаться в проигрыше или в выигрыше в зависимости от избранной ими стра тегии. Одним из достижений теории рационального выбора считает-ся то, что она сводит все многообразие человеческой деятельности к нескольким упрощенным моделям — играм — ив каждой из них оп ределяет оптимальные для отдельных субъектов стратегии. Получае-мые при этом результаты, во-первых, нетривиальны, а во-вторых, широко используются для объяснения социальных (в том числе по литических) явлений и их прогнозирования.
Здесь мы приближаемся к порогу, за которым теория рациональ ного выбора перестает быть простой и оказывается весьма изощ-ренной, обросшей доступным только ее приверженцам жаргоном и отнюдь не общедоступным математическим и формально-логичес ким инструментарием. Едва ли обзорный текст по сравнительной политологии — удачная стартовая точка для того, чтобы этот по рог переступить. Но и оставить читателя в полном неведении отно сительно того, как «работает» теория рационального выбора, было бы несправедливо. «Экономичное» решение этой проблемы состо ит, видимо, в том, чтобы ограничиться одним примером, не самым сложным, хотя, может быть, и не самым показательным.
С точки зрения теории рационального выбора, игры делятся на две категории. Одна из них не представляет теоретического интереса. Это «игры с нулевой суммой» (7его-8ит-§атез), где победа одного из участников совершенно однозначно оборачивается поражением другого. Ни о какой стратегии здесь речи быть не может: макси мального результата достигает тот, кто сильнее. Примерами могут служить футбольный матч и драка бандитов из-за награбленного. Гораздо интереснее «игры с ненулевой суммой» (поп-7его-зит- §атез). Таких игр теория рационального выбора выделяет несколько. Стоит повторить, что каждая из них — упрощенная мо дель, сквозь призму которой можно рассматривать внешне очень непохожие общественные и политические коллизии. Из дидактичес ких целей каждой игре соответствует какая-нибудь простенькая ис тория, почти анекдот, и вытекающее из этой истории название. Есть, например, игры «цыпленок» и «семейная ссора». Здесь мы рассмот рим лишь одну из них — знаменитую «дилемму узника» (рпзопег'з сШетта). Считается, что именно эта модель взаимодействия чаще всего встречается при анализе политической жизни.

Два человека, вступив в преступный сговор, совершили ограб ление. Их арестовали, посадили в отдельные камеры и ежедневно допрашивают. Какое бы то ни было общение между ними невоз можно, но оба знают, что сильных улик против них нет. Главная надежда следствия — добровольное признание. Если эта надежда не оправдается, то каждый из узников будет осужден всего на три года тюрьмы. Такая ситуация на языке теории рационального вы бора называется точкой положительного эквилибриума. Если со знается лишь один из них, то в награду за сотрудничество он полу чит еще более мягкое наказание — лишь один год, но зато второй будет вынужден провести в заключении 25 лет. Наконец, если на добровольное признание пойдут оба, каждого ждет десятилетнее заключение. Это — точка отрицательного эквилибриума (схема 2).
Первый узник
Признание Непризнание 25 лет тюрьмы
X
Рч
10 лет тюрьмы
8 И
1 год тюрьмы
отрицательный эквилибриум 10 лет тюрьмы §- е
се
х
год тюрьмы 3 года тюрьмы
положительный эквилибриум 3 25 лет тюрьмы года тюрьмы Схема 1. «Дилемма узника»
Теперь проследим за рассуждениями нашего эгоистичного, рацио-нального узника. Если его подельник сознается, то он получит 25 лет за упрямство или 10 за сговорчивость. Значит, лучше сознаться. Если же подельник будет молчать, то признание опять-таки обеспечивает лучший результат — один год тюрьмы вместо трех. Точно так же, конечно, рассуждает и второй узник. В итоге оба сознаются и полу чают по своей «десятке». А ведь если бы каждый из них молчал, то

индивидуальные результаты были бы гораздо лучше. Могут возра зить, что случаи, когда общение между участниками взаимодействия полностью блокировано, почти не встречаются в реальности. Что ж, представим, что в перерыве между допросами одному из узников уда-лось передать в камеру другого записку с предложением не сознаваться и обещанием, что уж сам-то он будет стоять до конца. Изменило бы это ситуацию? Нет, потому что и тогда каждый из узников имел бы сильный стимул обмануть другого и сознаться. Мы должны помнить, что основанное на слепом доверии партнеру поведение не является ни эгоистичным, ни даже рациональным.
«Дилемма узника» заслужила особую популярность среди полито логов, занимающихся международными отношениями. И действитель но, эта игра позволяет легко смоделировать любой из крупнейших кон фликтов 70-80-х гг., когда на мировой арене почти безраздельно доминировали две сверхдержавы. Возьмем проблему контроля за воо ружениями. И СССР и США предпочитали результат, при котором противник разоружался, но собственный ядерный арсенал был бы со хранен «на всякий случай». Одностороннее разоружение было, есте ственно, наихудшей из возможных перспектив. В результате обе сто роны продолжали гонку вооружений. Умозрительно все понимали, что частичное разоружение сверхдержав пошло бы на пользу и СССР и США (положительная точка эквилибриума). Беда в том, что как и в случае с несчастными узниками, совместно предпочтительная страте гия противоречила индивидуально предпочтительной.
В сравнительной политологии подобное моделирование приме-няется редко. Это и понятно: компаративистам, как правило, при ходится иметь дело с более сложными взаимодействиями, вовлека ющими многих субъектов и предполагающими широкий набор потенциальных стратегий у каждого из них. Интеграция теории ра ционального выбора в сравнительную политологию стала возмож ной благодаря тому, что эта теория содержит не только описание «дилеммы узника», но и предлагает путь к выходу из порождаемого ею тупика. Вернемся к нашим заключенным. Предположим, что каж дый из них, взвешивая целесообразность признания, принимает во внимание одно печальное обстоятельство: если он выйдет из тюрьмы раньше своего подельника, то будет немедленно убит его друзьями, не без оснований подозревающими досрочно освобожденного в пре дательстве. Это коренным образом меняет ситуацию в пользу точки положительного эквилибриума. Действительно, лучше отсидеть три года и остаться в живых, чем погибнуть через год или отсидеть де сять лет. Урок из этой в целом не очень благоприятной для характе-ристики человеческой природы истории таков: чтобы заставить субъектов избирать совместно предпочтительные стратегии, нужно внести небольшое изменение в правила игры, суть которого — не-избежное и вполне определенное наказание за выбор индивидуально предпочтительной стратегии.
Что же мы должны иметь в виду, говоря о правилах игры в по литике? Ответ очевиден: эти правила — во всяком случае, в услови ях демократии — определяются конституцией и неформальными нормами политического поведения и находят свое воплощение в институтах. Вот почему подход, применяющий достижения теории рационального выбора к проблематике сравнительной политоло гии, именуется неоинституционализмом. Между ним и «старым» (формально-юридическим) институционализмом, господствовав шим в политологии в 30-х гг., существует коренное различие. В про шлом внимание ученых привлекали в основном правовые аспекты государственного устройства. Надо сказать, что общее оживление интереса к политическим институтам имело место сразу после окон чания «постбихевиористской революции», когда значительно рас ширились исследования реального функционирования конституций, парламентов, бюрократии и т. д., а правовые аспекты ушли на зад ний план. Но, как и «старые институционалисты», ученые нового поколения не могли ответить на главный вопрос — какие институ ты действительно важны и каково их воздействие на политическое поведение? Теория рационального выбора сыграла решающую роль в формировании неоинституционализма именно потому, что он рас сматривает парламенты, правительства, партийные системы как те «связывающие ограничения», в пределах которых протекает актив ное взаимодействие политических субъектов. Главными задачами при этом оказываются определение точек положительного и отри цательного эквилибриума в рамках каждого из институтов, соот ветствующее объяснение и прогнозирование поведения субъектов, а также выявление условий, при которых они избирали бы совмест но предпочтительные стратегии. При решении своих задач неоин- ституционалисты широко используют пространственное и матема тическое моделирование политического процесса.

Не менее существенны и отличия неоинституционализма от бихевиоризма. Все приверженцы нового направления — от полити ческих теоретиков до эмпириков, осваивающих огромные массивы статистических данных, — сходятся по поводу двух базовых предпосылок. Во-первых, в отличие от бихевиоризма неоинс- титуционализму чуждо представление о том, что добросовестный и вооруженный научными методами наблюдатель имеет все необхо димое и достаточное, чтобы судить об истинных мотивах челове ческого поведения. С точки зрения неоинституционалиста, люди ведут себя так или иначе не потому, что им так хочется, а потому, что довлеющая над ними система институциональных ограничений диктует тот или иной образ действий. Один и тот же индивид может действовать совершенно по-разному, будучи поставлен в разные институциональные условия. Поэтому политические интересы, ко торые в рамках бихевиоризма принимались за наблюдаемую дан ность, в рамках неоинституционализма подлежат реконструкции. Для наглядности огрубляя ситуацию, можно сказать, что для бихе- виориста суждение «я не люблю киви» (и соответствующее ему по ведение) выражает вкусовые пристрастия индивида, а для неоинсти- туционалиста это чаще всего означает, что киви данному индивиду не по карману, или экзотический плод отсутствует в продаже, или что-то еще. Задача неоинституционального анализа — выяснить, что именно. Во-вторых, бихевиористы были склонны рассматривать ин тересы групп как суммы интересов входящих в эти группы индиви дов. Группа рабочих ведет себя так, а не иначе, ибо все ее члены — рабочие. Для неоинституционалистов, напротив, коллективные ин тересы формируются в процессе трансформации (порой до неузна ваемости) индивидуальных, а логику этого процесса задают опять- таки институты.
Новый теоретический инструментарий открывает широкие пер спективы для сравнительных исследований. Возьмем традиционную для компаративистики проблему взаимоотношений между испол нительной и представительной властями. Уже в рамках формально- юридического институционализма были описаны несколько вари антов таких взаимоотношений. Неоинституционализм, сводя эти варианты к поддающимся теоретическому моделированию процес сам, позволяет перейти от их описания к объяснению. Например, показано, что хроническая нестабильность систем с двойной ответ- ственностью правительства (перед президентом и парламентом) объясняется отсутствием в таких системах эффективных санкций против выбора индивидуально предпочтительного поведения. Зна чение такого рода исследований особенно возросло в 80-х гг., когда целый ряд стран оказался перед проблемой выбора оптимального демократического устройства. Не случайно исследовательское на-правление, занимающееся сравнительным анализом процессов де мократизации (так называемая транзитология — наука о переходах к демократии, о которой речь пойдет в гл. 3), широко использует средства теории рационального выбора.
В настоящее время теория рационального выбора и неоин- ституционализм во многом определяют облик политической науки. А претензия на лидерство всегда оборачивается ожесточенной кри тикой со стороны конкурентов. Многие ученые подвергают сомне нию и мировоззренческие основания «рационалистики», и ее позна вательную ценность. Затрону лишь один — и далеко не самый сильный — аспект этой критики, имеющий непосредственное отно-шение к сравнительным политическим исследованиям. Предполо жим, перед нами стоит задача объяснить поведение политических партий определенной идеологической ориентации в ходе избиратель ных кампаний. В нашем распоряжении есть данные по нескольким десяткам стран. С точки зрения теории рационального выбора, пер вый шаг в таком исследовании — определение цели, которую пре следуют все эти партии. Только после этого можно будет сопостав лять стратегии, говорить о точках эквилибриума, развертывать математический аппарат и т. д. Проблема, однако, состоит в том, что приписывая всем без исключения одну и ту же цель — скажем, увеличение количества поданных за партию голосов, — мы уже до пускаем сильное искажение познавательной перспективы. Как по казали крупнейшие специалисты по партийной политике Роберт Хармель и Кеннет Джанда, существуют также партии, стремящиеся войти в правительство (а они могут сознательно уступать часть своих избирателей потенциальному партнеру по коалиции), привлечь вни мание публики к той или иной проблеме, укрепить свою организа цию или расширить внутрипартийную демократию. Больше того, отдельные партии могут комбинировать эти цели и менять их в ходе одной кампании. Невнимание к этому, утверждают критики, резко снижает ценность результатов исследования.

Исследовательская практика покажет, насколько состоятельны претензии теории рационального выбора и неоинституционализма на методологическое лидерство в политической науке. Следует при знать, что старт был достаточно впечатляющим, а некоторые из полученных результатов уже не вычеркнуть из истории дисципли ны. Очевидно, во многом успех «рационалистики» объясняется тем, что ей удалось воплотить в жизнь давнюю мечту политологов о боль шей «научности», которая часто ассоциируется с применением ко личественного анализа и формального моделирования.
Несмотря на относительную молодость, сравнительная политоло гия прошла достаточно сложный путь развития. Его логика видится в постепенном переходе от изучения формальных институтов правления к анализу реального политического процесса. Но мы видели, что по литическая наука все-таки не может обойтись без анализа институтов власти. Вот почему институциональный подход, критикой которого началась история сравнительной политологии, ныне — пусть в каче ственно измененном виде и с приставкой «нео» в названии — вновь доминирует. С этой точки зрения, сравнительная политология прошла цикл развития. Можно надеяться, что этот цикл не станет последним. К тому же лидерство неоинституционализма вовсе не безраздельно. Сегодня мало кто рискнет утверждать, что какой-то подход является единственно верным и применимым к такому сложному объекту, как политика. Поэтому другим важным итогом сорокалетней истории дис циплины можно считать утверждение в ней методологического плю рализма, многообразия теоретических моделей. Многие из них оста лись зарамками настоящей главы только из-за необходимости жесткого отбора материала. Свою задачу я видел в том, чтобы выделить то глав ное в истории сравнительной политологии, что особенно отчетливо сказывается на ее современном облике.
<< Предыдушая Следующая >>
= Перейти к содержанию учебника =
Информация, релевантная "Развитие и современное состояние сравнительной политологии"
  1. Приложение. Социологический практикум
    СцшошескЛ іршнцм В этом разделе вам придется не просто читать матери ал, тю работать самостоятельно, подбирая и анализируя дополнительную литературу, опрашивая респондентов, изу чая статистику. Вопросы и задания подобраны с таким расчетом, чтобы охватить все основные темы учебника. Пройдя это испытание, вы почувствуете себя более уверен ными в социологии, способными применять теоретические знания
  2. § 3. Факторы социальных изменений
    Источники социальных изменений. Марксистская методология, долгое время господствовавшая в отечественном обществоведе нии, требовала искать конечные причины и источники обтце- ственных перемен в изменениях экономических условий матери ального производства. И действительно, в очень многих случаях можно (и нужно) проследить зависимость социальных измене ний от изменений в экономической сфере. В
  3. ПриложениеСоциология в России: сравнительные исследования.Состояние и перспективы
    Сравнительный анализ, сравнительные социолої ическис ис следования выполняют все большую познавательную функцию в развитии социологических теорий и их практических приложени- ях. Межстрановые сравнения позволяют с более общих позиций подойти к раскрытию механизмов действия и форм проявления отдельных социальных закономерностей в различных политичес ких, социально-экономических и культурных
  4. 11.2. Политические партии и партийные системы
    Политическая партия — это институт, который выражает интересы определенной социальной группы (или групп) и/или идеологию и стремится к государственной власти для их реализации. Дж. Сартори предложил рассматривать партии как основного «посредника между обществом и правительством». Это означает, что партии формулируют и транслируют органам государственной власти те интересы, которые формиру ются в
  5. Введение
    В настоящем Курсе лекций, как и в предыдущих его изданиях, рассмотрены лишь отдельные из числа наиболее важных узловых тем политологии. Исследование остальных — дело недалекого буду щего. Почему «недалекого»? Потому что сама политическая жизнь, сама современная российская действительность со всей присущей ей жест костью и довольно разрушительной по своему характеру и последст виям
  6. § 3. Инструментальные подходы и современные методики исследования политической жизни
    Выше уже отмечалось, что XX в. стал столетием бурного роста ме тодологий и методик, предполагающих использование инструмента рия эмпирических, количественных приемов. До сих пор не стихают споры между «традиционалистами» и «бихевиористами», сторонника ми качественных, логико-философских, историко-сравнительных подходов и приверженцами «новой методологии», основывающейся на методах измерения,
  7. § 2. Особенности сравнительной политологии
    Не вдаваясь в подробности анализа и интерпретации высказанных в западной и отчасти восточноевропейской литературе положений от носительно понятия, содержания, современного состояния и перспек тив развития сравнительной политологии, отметим лишь некоторые моменты. 1. Анализ многочисленных политологических и социологических работ, теории и практики проведения политических исследований, на конец,
  8. § 1. Многоплановость участия личности в политической жизни
    Активное участие личности в политической жизни общества имеет многоплановое значение. Во-первых, благодаря такому участию со здаются условия для более полного раскрытия всех потенций челове ка, для его творческого самовыражения, что в свою очередь составляет необходимую предпосылку наиболее эффективного решения общест-венных задач. Качественное преобразование всех сторон жизни пред полагает
  9. § 1. Что такое -«политическая элита»? Основные подходы к изучению и оценке политических элит
    Термин «элита» происходит от латинского слова eligere и француз ского — elite, которые означают «лучший», «отборный», «избранный». Именно этот смысл вкладывается в такие понятия, как «элитнйе сорта семян», «элитные породы скота», «спортивная элита», «научная элита» и тд. Однако применительно к подавляющему большинству Тех, кто находится во власти или около нее, термин «элита» потерял свой
  10. § 4. Демократия и участие граждан в политической системе
    Одним из важнейших индикаторов демократичности или недемо кратичности процесса политико-государственного управления и вла ствования является именно участие в этом процессе широкого круга членов общества. Другие условия демократии, такие, как широкий объем законодательно декларируемых прав и свобод, отзывчивость к нуждам населения органов государственной власти и управления, формирование
Финансово-экономическая online библиотека © 2014
info@finlib.biz
Рейтинг@Mail.ru